Авторитаризм или демократия?
Эти и другие последние выступления российских интеллектуалов свидетельствуют, что в настоящее время развернулся новый этап присущего политической культуре России спора “западников” и “антизападников” (ранее, в XIX веке это был спор западников и славянофилов). Он оказывает влияние на выбор приоритетов, как во внутренней, так и во внешней политике. Сторонники антизападного «особого пути» России (например, Александр Дугин) пытаются оживить теории евразийства и использовать их в политической практике. На политической арене эти взгляды поддерживаются национал-патриотами и коммунистами [10, 20-21, 35-36]. Во внутренней политике эти силы безоговорочно поддержали Путина в его стремлении военным путем развязать узел чеченского сепаратизма. Они выступают за доведение до победного конца «контртеррористической операции» против сепаратистов в Чечне. На самом деле эта начатая летом 1999 года «вторая чеченская война» («первая» проходила в 1994-1996 гг. и вызвала новые расколы в российском обществе) все еще далека от завершения и также воздействует на политическую культуру [7, 11].
Во внешней политике подобная идеология находит выход в подчеркнутом стремлении сохранить позиции России как «великой державы», в принятой на вооружение концепции «многополюсного мира». Недавнее подписание нового российско-китайского договора о дружбе можно расматривать как прагматический результат реализации таких идей. Здесь налицо стремление уравновесить евроатлантические и азиатские приоритеты российской внешней политики. Не в последнюю очередь Россию подталкивают к этому рассматриваемые Кремлем как антироссийские такие действия западных держав, как расширение НАТО на Восток, агрессия НАТО против Югославии, создание США новой системы ПРО и их фактический выход из двустороннего договора ОСВ 1972 г.
Нынешние западники, либеральные политики (например, Е.Гайдар, Г.Явлинский и др.) и вместе с ними традиционно прозападно ориентированное большинство российских интеллектуалов не видят никаких рациональных альтернатив европеизации и вестернизации России. Они подчеркивают, что при всей необходимости поддержания хороших отношений с азиатскими соседями, не следует забывать, что европейский и евроатлантический вектор остаются важнейшим направлением внешней политики России.
В свое время в одном из постперестроечных номеров журнала “Полис” была опубликована статья А.К.Сорокина “От авторитаризма к демократии: история несостоявшегося перехода”, в которой предпринималась попытка объяснить неудачный исход предпринятых в России в конце ХIХ – начале ХХ веков реформ. “Финал императорской России известен, – констатировал автор статьи. – Абсолютизм, становившийся, но так и не ставший конституционной монархией по британскому образцу, оказался не в состоянии выполнить основную функциональную задачу любой государственной власти – адекватной ситуации управления и интеграции общества. Эта задача оказалась режиму не по силам. Он закономерно развалился под тяжестью нерешившихся проблем, собственной недальновидности и неуступчивости” [19, с. 143]. Автор завершал статью высказыванием В.О.Ключевского, в котором содержались предостережение власти и обществу от гипертрофированных представлений о собственной роли и месте в процессе модернизации и одновременно призыв к их взаимодействию: “Не знаю общества, которое терпеливее, не скажу доверчивее, относилось к правительству, как не знаю правительства, которое так сорило бы терпением общества, точно казенными деньгами” [19, с.143].
Редакция журнала сочла необходимым сопроводить эту статью двухстраничным разъяснением, в котором подчеркивалось, что, ошибаются те, кто хотел бы увидеть в квазипарламентаризме и многопартийности первых двух десятилетий ХХ века реальное начало движения России по европейскому политическому пути, пресеченного революцией. Но изучать этот историко-политический опыт необходимо, чтобы яснее представлять себе трудности, тупики и возможности нашей новой попытки достичь демократии [19, с. 147]. Изобретая псевдопарламентское устройство в качестве знака движения России к “прогрессу” и уступки общественному мнению, в том числе и европейскому, царь и его порученцы насытили это устройство отнюдь не британским, но прусским духом. Российский император при этом не поступился практически ничем. Согласившись, под давлением, на элементы парламентаризма, он целиком остался в плену абсолютистской традиции подчинения интересов индивида интересам государства, трактуя последнее в стиле Людовика Великого: “Государство – это Я!”. Тем самым самодержец не только тормозил, но и уродовал процесс начавшегося было интенсивного социально-экономического развития страны, настоятельно требовавшего принципиально нового политического обрамления.
В монарших документах, которые могли бы образовать основу конституционализма в России, были законодательно закреплены ценности и приоритеты не какого-то определенного социального круга, как в европейских конституционных монархиях, а лично государя-императора и узкого, терявшего и экономическую власть слоя тогдашней “номенклатуры”. Царь сохранил властную монополию, пребывая одновременно законодателем, главой государства и правительства, высшим судьей, а возможная контрвласть (сдержки и противовесы) – Дума, Госссовет, законы, партии и т.д. были только слабыми посредниками между ним и народом. Данный политический логотип “максимальной” государственности был архаичен даже для того времени, его превзошла сама Пруссия в составе Германии. Развивающаяся экономика и складывающийся новый господствующий класс требовали уже “минимального”, как в Англии, государства с гражданским обществом на первом месте, строящимся вокруг предприятий, ассоциативных движений (групп интересов, партий), Церквей и пр. Но гражданскому обществу не было легального места в России. Не следует забывать, что существовавшая тогда политическая культура не была готова к парламентской практике. Гражданские свободы и парламентаризм в Европе явились продуктом длительной исторической революции, а не были дарованы монархом, тогда как абсолютному большинству российского народа казалась крамольным посягательством на вековые устои Отечества даже господствовавшая в Европе с эпохи Просвещения идея разделения властей [19, с.145-146]. Высказанные в упомянутой статье и редакционной реплике мысли не утеряли своей актуальности в условиях нынешнего балансирования страны между авторитаризмом и демократией.
Л И Т Е Р А Т У Р А
16. Плимак Е.Г., Пантин И.К. Драма российских реформ и революций. – М., 2000.
19. Сорокин А.К. От авторитаризма к демократии: к истории несостоявшегося перехода // Полис. – М., 1993, № 1. – С.137-146.
20. Barth Urban J., Solovei V. D. Russia’s Communists at the Croassroads. Boulder, Colorado (USA) a. Oxford (UK), 1997.
21. Barth Urban J. Russia’s Political Culture: Zyuganov’s Communists at Odds // New Leader, 2000, 77th Year of Publication, September/October, P.14-16.
23. Daniels R.V. Russia’s Political Culture: Putting Putin to the Test // New Leader, 2000, 77th Year of Publication, September/October, P.11-13.
24. Diktatur und Emanzipation. Zur russischen und deutschen Entwicklung, 1917-1991. Faulenbach, B./ Stadelmaier, M. (Hg.). Essen, 1993.
25. Ennker B. Historisch blokierte Demokratisierungchancen? Russlands politische Kultur // Der Buerger im Staat, 1996, 46 Jg, Heft 2, S.94-102.
Политический режим в современной России: демократия или авторитаризм?
Перспективы развития демократии в современной России
Научный руководитель Выполнил студент 2 курса
Зайкин Н.И. социологического факультета
Воробьёв Владислав 209 гр.
СОДЕРЖАНИЕ
Введение 3
1. Политический режим в современной России:
Демократия или авторитаризм? 6
Российская партийная система 12
Развитие политической системы в России 31
Заключение 35
Список литературы 39
Введение
Современная Россия, несмотря на масштабность изменений в политической системе и экономических отношениях, до сих пор характеризуется многими аналитиками вРоссиии за рубежом как страна и общество «переходного типа». Не в последнюю очередь это связано с «недооформленностью» ее политической системы и, как следствие, с периодически возникающей проблемой выбора между демократией и авторитаризмом. Начиная с 1991 г., эта проблема возникала неоднократно.
Причем скептический подход к перспективам российской демократии становится интеллектуальной «модой». Его демонстрируют и «традиционалисты», делающие акцент на неприменимости, отторжении российской «почвой» любых западных моделей развития, и видящие в качестве целей развития России достижение неких «универсальных демократических стандартов». По мнению, например, Г. Вайнштейна еще не факт, что большинство стран, в том числе и Россия, в действительности находятся на некой «промежуточной» станции своего пути трансформации, а не в конечном пункте того развития, на которое они оказались способны. И в этой связи действительной проблемой российской демократии является, не столько ее совершенствование в соответствии с классическими стандартами, сколько сохранение того, что уже достигнуто. [2; 145, 146]
Еще более определенно и резко на эту тему высказываются некоторые аналитики, трактуя преследования представителей крупного бизнеса, ограничения свободы СМИ, снижение роли политической оппозиции и т.д. как свидетельство авторитарного перерождения путинского режима.
Все чаще звучат голоса и тех, кто в числе «носителей» угроз демократии называет не только власть, но и общество, которое в ней разочаровалось и якобы жаждет наведения порядка жесткими авторитарными методами. В действительности, однако, ситуация выглядит не такой однозначной и одномерной. Прежде всего, не стоит спешить с утверждениями об отторжении российской «почвой» демократических институтов и ценностей. Отношение населения к этим проблемам более сложное и неоднозначное.
Как показывают исследования ИКСИ РАН, россияне сохраняют приверженность многим демократическим ценностям и институтам, отмечают их значимость для жизни страны и для собственной жизни. В частности, большинство россиян (45%) продолжает считать, что «демократические процедуры очень важны для организации жизни общества», тогда как не согласных с этим существенно меньше (19%). Одновременно за последние 8 лет доля тех, кто считает эти процедуры необходимыми, снизилась более чем на 10% и составляет сегодня менее половины населения. [5]
Вместе с тем, разделяя позитивное отношение к демократии как социальной идее, эти же самые люди не ставят знак равенства между политическими правами и свободами и демократией как таковой и отказываются признавать произошедшие в стране преобразования демократическими. Таким образом, налицо разрыв между установками на необходимость демократии (еще несколько лет назад широко распространенными в обществе), с одной стороны, а с другой, – невозможностью обнаружить ее в полном объеме в реальной действительности. Сегодня лишь 19% россиян считают современную Россию демократическим государством, тогда как большинство (54%) убеждено в обратном.
Политический режим в современной России: демократия или авторитаризм?
Сложившийся в последние годы в России политический режим вряд ли можно в чистом виде отнести к какой-то одной его модели. Выйдя из недр тоталитаризма, политическая система России пытается обрести черты развитой демократии. Однако пока политический строй в нашей стране отягощен признаками и иных политических режимов.
Сохранившиеся росийские традиции тоталитаризма имеют свою специфику. В этой связи огромное значение имеет тот момент, что в наша промышленная революция была осуществлена за счет превращения всей массы населения в наемных рабочих государства и тотальной экономии на оплате труда. Эта экономия, или сверхэксплуатация, привела к деградации рабочей силы и развитию ее теневого довоспроизводства. В результате качество и количество труда перестали соответствовать потребностям индустриально-информационных технологий.
Сложность реформирования тоталитарной организации в России заключается в том, что для ее осуществления необходимо, кроме всего прочего, значительно поднять уровень оплаты труда наемной рабочей силы. Для этого нужны обширные капиталовложения. В то же время реформирование России осуществляется с целью повышения эффективности экономики, которая сама нуждается в значительных дополнительных инвестициях. Повысить уровень инвестирования экономики для ее модернизации и одновременно повысить оплату труда всей массе наемных работников без громадных иностранных капиталовложений невозможно. Поэтому требуется новая и мощная система «мобилизации» наемного персонала, который должен работать лучше, чем при социализме, за значительно меньше дореформенной оплату труда.
Вместе с тем в современной России поставлена задача преодоления наследия тоталитаризма. Надежда в чудодейственность частной собственности или рыночных механизмов быстро была развенчана. Национально-государственная идеология опирается лишь на фантомы политического характера. Исполнительная власть заполняет вакуум событиями текущей политики, сменой кадров и обещаниями. Законодательная власть и оппозиция критикуют исполнительную власть, а политические программы и предвыборные обещания превратились в официозную политическую «риторику», которую после выборов никто не вспоминает. [15; 13]
В то же время власть еще больше отделилась от народа, нежели при тоталитаризме. Многие противоречия, возникшие еще в эпоху социализма, не разрешены. Идет очень жесткая борьба за статус в высших эшелонах власти. Ослабли контрольные функции власти, что позволяет элите решать свои корпоративные проблемы за счет общества. Однако вариант возврата к тоталитаризму вряд ли возможен, даже в случае выхода из-под контроля государственной власти. Но неустойчивость этой ситуации, сложность социально-политической обстановки затрудняют процессы демократизации общества и создают условия для усиления в стране авторитаризма.
В результате складывающийся демократический политический режим несет на себе четкие отпечатки экономической и политической олигархизации, что свидетельствует об усилении авторитарных тенденций в государстве.
На основании принятой в 1993 г. новой Конституции сложилась президентская республика с действующим двухпалатным парламентом — Федеральным Собранием, состоящим из Совета Федерации и Государственной Думы. Верхняя палата Федерального Собрания — Совет Федерации — включает в свой состав представителей администраций и законодательных органов власти регионов. В Государственную Думу баллотируются депутаты по смешанной избирательной системе. В силу этого политический режим современной России может быть охарактеризован как демократический с устойчивыми авторитарно-олигархическими чертами и элементами политического корпоративизма. Вообще авторитарность заложена в традициях российского общества. В современных условиях тоска по «сильной руке» усиливается ходом и направленностью реформ, за которые подавляющему большинству населения приходится платить слишком большую цену. В результате реформ образовался в стране огромный разрыв между богатыми и бедными, что при отсутствии стабилизирующего «среднего класса» ведет к росту авторитарных настроений.
В результате не всегда продуманной политики приватизации значительная часть государственной собственности оказалась в руках малочисленных, но могущественных финансово-промышленных групп, монополизирующих к тому же масс-медиа и распространяющих свое влияние на политику исполнительной и законодательной ветвей власти. Тем самым эти «империи» превращают существующий режим в корпоративно-олигархический. [18; 59]
Усиление авторитарных тенденций в политическом режиме обусловлены принятой в 1993 г. Конституцией, в которой перераспределение полномочий явно смещено в сторону исполнительной власти, и особенно Президента. Реальных рычагов воздействия на реальную его политику у других ветвей власти практически нет.
Одновременно, гарантией роста российского демократизации политического режима являются свобода слова и печати, наличие реальной многопартийности и политической оппозиции; выборность органов государственной власти, включая депутатов, глав городов и регионов, Президента; изменяющийся менталитет россиян.
Говоря о политическом режиме современной России, нужно отметить переходность его состояния, когда новое политическое качество полностью еще не состоялось, а старое — не кануло окончательно в лету. Но идеал политического развития заявлен: это — демократизм и правовое государство. Существующие ныне в стране переживающей переходный период политического реформирования политический режим во многом соответствует интересам находящейся у руля экономического и политического управления политической элиты и финансово-промышленной олигархии.
С формально-правовой точки зрения Россия, согласно Конституции, является демократическим федеративным правовым государством с республиканской формой правления. Человек, его права и свободы объявлены высшей ценностью, гарантировать которую обязывается государство. Единственным источником власти объявлен народ, который на референдумах и выборах изъявляет свою волю. [8]
По Конституции Российская Федерация — социальное государство, политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека. В государстве охраняются труд и здоровье людей, устанавливается минимальный размер оплаты труда, обеспечивается государственная поддержка семьи, материнства, отцовства и детства. В 137 статьях Конституции можно найти нормы, которыми удовлетворилась бы любая развитая демократия.[8]
Однако в нашей стране до сих пор практически все процессы, начиная от экономики и заканчивая социальной сферой, замкнуты непосредственным образом на государстве. Это приводит к тому, что вся жизнь россиян зависит от непосредственной деятельности властных структур. Преодолеть патерналистский характер государства в России пока не удается. Это приводит к тому, что государственные структуры продолжают выполнять функции не демократического, а дистрибутивного, перераспределительного характера. Поэтому реальная практика деятельности государства в России значительно отличается от той законодательной основы, которая существует как норма. Это приводит к тому, что многие демократические понятия, на которые опираются конституционные нормы, являются символами и метафорами, которые в зависимости от ситуации интерпретируются субъектами политического процесса в своих корпоративных интересах.
Например, мало кто в России знает, что собой представляют по содержанию такие понятия из словаря демократии, как «достойная жизнь», «свободное развитие человека», «гарантии социальной защиты», «единство экономического пространства», «местное самоуправление», «прямое действие Конституции», «гарантия прав и свобод согласно нормам международного права» и т.д.
Практическое состояние дел свидетельствует о том, что демократия в РФ носит формальный характер, она не выражает и не может выражать интересов большинства населения, как это происходит в условиях западной демократии. Это будет продолжаться до тех пор, пока в России не возникнет основа демократии — гражданское общество, являющееся гарантом демократии вообще.
Это означает, что Россия представляет собой иное государство, нежели провозглашенное в Конституции. Сказать какое — трудно, поскольку нет достаточного идеологического осознания реальности. Но подобное состояние России с неизбежностью будет приводить к противоречию между формальными правовыми демократическими основаниями и реальной действительностью. А это противоречие не может не воспроизводить социальную раздвоенность, свойственную тоталитаризму, состояние алегитимности, теневых отношений и многих иных отрицательных явлений, которые не позволяют осуществлять демократическое реформирование на деле.
Авторитаризм или демократия что лучше
В статье политолога Екатерины Шульман на сайте Московского центра Карнеги, перед тем как разобрать случаи “демократизации по ошибке”, обсуждаются различия и сходства между демократией и авторитаризмом и наметившуюся тенденцию среди исследователей отказываться от жесткого противопоставления этих категорий. И я задумался о том, насколько много путаницы при обсуждении этих двух политических систем.
Начать следует с того, что степень непонимания того, что представляют оба понятия совершенно потрясающая. Да, разобрать название каждой системы легко, но вслед за греческой терминологией начинается белиберда, например, в таблице по последней ссылке Ирак числится демократией, а Дания – авторитарной страной, хотя прав и свобод, и возможности изменить политику в стране у датчан явно больше, чем у иракцев. Причем я бы предположил, что заблуждения встречаются часто, в значительной мере из-за того, что идеальное, рафинированное состояние представляют как типичное. Например, могут сказать, что для демократии человек – цель, а государство – средство, а при авторитарном режиме человек – средство, а государство – цель. Хотя всё наоборот: при диктатуре человек – цель, но это не рядовой человек, а сам диктатор (ну, и его ближайшее окружение). А вот государство и закон выше человека, любого человека, что при современной, что при античной демократии.
Еще один вариант ошибочного истолкования: мол, при диктатуре вождь – единственный выразитель воли народа. Отнюдь! Люди должны считать волю диктатора – собственными желаниями, подменить свои желания тем, что требует фюрер или партия.
Любопытно, что на англоязычном портале дебатов 58% против 42% посчитали, что авторитаризм лучше, чем демократия. В основном с точки зрения “эффективности” и для стран третьего мира. Идеалом является просвещенный тиран. Не очень понятно, о ком конкретно мечтает публика, это явно выдуманный персонаж.
Итак, давайте начнем с определений. Демократия – форма политического устройства с высокой степенью участия граждан в управлении и исполнении общественных обязанностей, при которой происходят регулярные выборы на конкурентной основе тех, кто будет занимать ту или иную должность. Никакой передачи власти, помимо выборов, нет.
Авторитаризм – форма политического устройства, при которой население может участвовать в симуляции выборов, но на передачу власти и занятие должностей никак не влияет и в управлении страной
не участвует.
Если Вы, дорогой читатель, обратили внимание, принципиальное отличие в том, что демократия – для граждан, а диктатура/авторитаризм/тирания – для населения. Разумеется, кого угодно можно назвать гражданином, как называли в СССР, но на самом деле граждан не было, было население, не имевшее де факто гражданских прав. Ситуация в современной России принципиально не отличается: граждан нет, есть небольшое число оппозиционеров, пытающихся стать гражданами, и население, не особо переживающее от отсутствия возможности участвовать в управлении страной.
Тиранию можно представить как крайний случай индивидуальной свободы. С уточнением, что практически всё население страны лишается индивидуальности, свобод и не ясно, может ли числиться принадлежащим к человеческому роду. Диктатор – по сути единственный человек в стране, остальные скорее становятся для него домашним скотом с разными функциями.
Разумеется, никакой диктатор не опишет ситуацию так грубо и прямолинейно, как это сделано в предыдущем абзаце. Тем не менее за пределами пропагандистских брошюр и видеоклипов, диктаторы демонстрируют именно такое отношение – к своим подданным как к собакам, овцам, козам, коровам, лошадям, верблюдам и т.д.
У населения авторитарной страны нет не только прав и свобод, но и обязанностей. Есть приказ хозяина – служить в армии, участвовать в субботниках, доносить на соседей, ходить на работу и т.д.
Обязанности есть у граждан. Гражданин может не соглашаться с решениями политиков, но идет служить в армию, волонтерит где-то, работает и т.д. Действия похожие, но ситуации принципиально разные: в одном случае мотивация внешняя, а в другом – внутренняя.
Когда могут осудить за тунеядство, очевидно, что мотивация внешняя. Не важно, это происходит в СССР в 1960-ые или в Англии в 17 веке.
Теперь давайте рассмотрим службу в армии. Граждане чувствуют необходимость служить в армии, если на страну нападали или есть угроза такого нападения. И общество в целом понимает эту необходимость, одобряет ее и уважает солдат.
Человек, живущий в тоталитарной стране, может желать защитить свою страну, если на нее напали, но в его мотивацию никто не поверит – сзади поставят “заградотряд”. И что еще важнее – его жизнь не будет ничего стоить в глазах командования.
Армия – иерархическая структура, где целое всегда важнее частей: остановить врага, чтобы он не уничтожил мирное население, важнее жизни любого солдата. Тем не менее граждан не надо было приковывать к веслам или ставить сзади пулеметчиков, они обладали достаточной мотивацией, чтобы сознательно рисковать своими жизнями. Подданные могут проявлять самоотверженность, но ради солдатского братства, а не по причине чувства ответственности за свою страну. Действия могут быть практически идентичными по форме, но диаметрально противоположными по мотивам.
Поскольку демократия – это совместная деятельность граждан, то ценность целого выше ценности любого гражданина. Невозможна демократия для одного человека и отсутствие или ограничение свободы для остальных. Это стоит повторить: демократия – это совместная деятельность граждан. Если это условие не выполняется, перед нами не демократия!
При авторитаризме никакой совместной деятельности нет, нет равенства прав, ценность диктатора – выше ценности всех остальных вместе взятых людей.
И ограничение свободы – характеристика демократии. Свобода гражданина должна им самим ограничиваться ради блага общества в целом. Если гражданин не понимает, общество ему напомнит.
В авторитарном государстве ограничений свободы нет, т.к. нечего ограничивать. Есть сегодняшнее разрешение владыки определенным людям что-то делать, завтра им это могут не разрешить, даже сегодня – но через пару часов, – могут запретить, а пока можно. Но только им. Остальным это делать нельзя. Сегодня. Потому что так ЗАХОТЕЛ диктатор.
Тиран может не обращать внимание на какие-то поступки или какую-то сферу деятельности, и тогда может показаться, что у людей есть свобода. Но это иллюзия: свободы нет, просто пока не прозвучал окрик.
Поскольку контролировать все сферы жизни одному человеку сложнее, чем целому обществу, то структура запретов куда более четко прописана и куда строже поддерживается при демократии. Однако из этого следует также, что ввести новый запрет при демократии сложнее, чем при диктатуре: диктатору надо лишь захотеть и озвучить, а при демократии – убедить большинство граждан, – или их представителей, – в разумности запрета. Аналогично и с отменой. То есть на круг демократия получается куда консервативнее – в смысле сохранения статуса кво, – чем тирания.
Эффективность авторитарных режимов, которая нравится некоторым сторонним наблюдателям, – мнимая. Сделать то, что на самом деле нужно, быстрее не получается, т.к. по мере передачи информации туда, где принимается решение, накапливаются искажения. И возможности у людей, знающих ситуацию, повлиять на решение, никаких нет.
Да, диктатор может приказать – и решение начнут исполнять, но насколько приказ соответствует интересам людей? Насколько он целесообразен для решения имеющейся проблемы? В среднем случае слабо соответствует и далеко не целесообразен, но диктатора и его присных это не особо волнует. А население должно радоваться всему тому, что получает, вне зависимости от того, чего оно изначально хотело и просило.
Здесь мы находим интересное сближение между сколько-то демократическими странами Запада и авторитарными режимами: и тут, и там посредником является бюрократия, которая имеет склонность свои собственные интересы выдавать за интересы граждан. И чем важнее и больше роль бюрократии, тем меньше вовлеченность граждан в управление, и тем меньше рычагов воздействия есть у граждан на бюрократов.
В самом худшем случае у граждан остаются только выборы, когда они могут проголосовать за другую, пока оппозиционную, партию в надежде, что она повлияет на бюрократов нужным образом. Именно это и происходит на Западе в последние десятилетия: граждане все больше и больше превращаются в население.
Помимо сближения в плоскости бюрократии, есть еще одно сближение – из-за идеологической близости. Элиты практически всех стран Запада в той или иной степени разделяют марксистскую идеологию политкорректности (на советском новоязе это звучало иначе – с грузинским акцентом – “пАлЫтически вЭрная пАзицЫя”). Поскольку левая идеология требует усиления роли правительства в жизни граждан, а также приведения всех к единому мнению, то по сути политическая – или идеологическая, – цензура вползает в жизнь не только жителей авторитарных стран, но и стран вроде бы демократических.
Де факто, жители практически всех стран Запада – за весьма относительным исключением Америки (и еще несколько месяцев Канады – покуда наши либералы окончательно не примут закон о т.н. исламофобии), – лишены свободы слова: если высказывание покажется неполиткорректным или “возбуждающим ненависть” (“hate speech”), можно получить или серьезный штраф, или тюремный срок. И в любом случае карьера будет уничтожена.
Теоретически между демократией и автократическим режимом есть существенная разница в данном вопросе: если граждане не согласятся, закон можно изменить, цензуру отменить и т.д. На практике гражданского настроя у людей всё меньше, конформизма всё больше, так что реальных возможностей не намного больше, чем у населения тоталитарных стран. Тем не менее подчеркну: теоретическая возможность изменить правила игры при демократии имеется, а вот при диктатуре – нет (разве что совершить революцию).
Пропаганда диктаторских и авторитарных режимов в значительной мере пользуется несколькими механизмами, связанными с описанными выше чертами современных демократий (в дополнение к стандартному набору “мы в кольце врагов”, “пятая колонна”, “нас ненавидят за нашу духовность” и т.д.):
– сходством результатов при совершенно разных нижележащих процессах (это напоминает конвергенцию в животном мире, когда плавники рыб и дельфинов выглядят похоже);
– нежеланием элит Запада признать, что общество всеобщего благоденствия – вернее, общество усиливающейся зависимости граждан от правительства, – лишь формально является демократическим, а степень реального участия граждан в управлении приближается к нулю;
– идеологической зашоренностью элит Запада, что особенно заметно по склонным к левизне СМИ, которые придумывают несуществующие проблемы, вроде “неравенства” или “расизма”, “сексизма” и т.д., и одновременно замалчивающими реальные проблемы, например, с псевдо-беженцами;
– желанием значительного процента жителей стран Запада превратиться в население и перестать быть гражданами.
Можно цепляться за нечеткие определения и подчеркивать различия между современными демократиями и авторитарными режимами, но при этом не получится противодействовать пропагандистским машинам тиранов.
Демократия в корне отличается от авторитаризма, но современные западные общества сползают в сторону авторитаризма, постепенно отказываясь от личных свобод и реального участия граждан в управлении страной ради идеологии, в корне не совместимой с демократией.
Ну, или можно сказать мягче: политкорректность в значительно большей степени и с куда большей скоростью разрушает демократию, чем неограниченная свобода слова.
И покуда элиты и публика в целом будут закрывать глаза на сближение политических режимов во вроде бы демократических странах – с авторитарными, они не будут замечать, куда их страны движутся и что именно ждет их в обозримом будущем. И эта добровольная слепота ни в коей мере не замедлит происходящие – и стоит подчеркнуть, крайне неблагоприятные! – процессы.